1150
4
0

Памяти Учителя


Авторская колонка кардиолога Вадима Кучумова


 

«Я стать хотел геологом, дерматовенерологом, потом решил я быть, как мама, гинекологом, а стал невропатологом назло врагам — теперь стучу их молотом по головам» А.Розенбаум


 

 

Вадим Кучумов, врач-кардиолог

Когда-то в далеком 19 веке  жил в Российской Империи знаменитый терапевт Захарьин. Григорий Антонович не очень доверял анализам, считая, что когда они  что-то покажут, то болезнь уже запущена. Понятно, что анализы 150 лет назад были не те, но здравый смысл в этом, конечно, был.  Основную ставку он делал на осмотр, в первую очередь, кожи, и многоступенчатый расспрос, возведенный им на высоту искусства. Смысл был в том, что, еще задолго до объективных проявлений болезни, пациент ее уже чувствует, и надо просто все правильно «выспросить».

Нрав, правда, профессор имел вспыльчивый и независимый: мог на консультации Александра III в горячке разбить  тростью фарфоровые безделушки, а замоскворецких купцов считал «дремучими» и  крыл  их такими словами, что вороны на лету краснели. Крестьянку, опоздавшую с сыном на прием, консультировать не стал  — прогнал последней бранью. Но, мимоходом взглянув на ее ребенка, выкрикнул вслед нерадивой мамаше, что  «у ребенка твоего  врожденный вывих бедра и его надо вправлять — приходи на следующей неделе».

Несмотря на скверный характер доктора,  пациенты к нему  все равно стояли в огромную  очередь  и за право попасть на прием платили огромные гонорары, так как точность диагностики и лечения была на грани магии и волшебства…

Читал я про великих русских врачей сам, кое-что проходили в институте, но сомнения на этот счет всё же имелись, ведь мифы в нашей стране при желании создают умело.

Заканчивать институт и определяться с профессией мне выпало в начале 90-х. События в стране разворачивались удивительные. На выборах  в Верховный Совет страны грузчик с легкостью побеждал директора академии наук, народ активно голосовал за грузчика, не понимая, правда, что этот грузчик в парламенте будет делать. ТВ-трансляции с заседаний Совета были самой рейтинговой программой того времени, а  с наступающим 1992-м годом поздравить страну  взялся сатирик  Михаил Задорнов (старый президент уже не хотел, а новый,  похоже, не мог).

И, когда на 4 курсе начал преподавать  и остался  с нами на 3 года профессор-кардиолог Иван Мартынович Хейнонен (обычно профессоры читают лекции, а с группами занимаются  ассистенты кафедры, которых пруд пруди) — это выглядело необычно, но уже неудивительно.

Как судьба занесла финна на Урал — неизвестно. Слухи ходили, что воевал то ли за белофиннов, то ли, наоборот, против. Когда поступил в институт, много лет ходил в шинели. Да  и не Иван Мартынович он был, а Ивен Мартинович. Но одно было очевидным — врач он был превосходный.

В Екатеринбурге тогда уже были  КТ и УЗИ сердца, но Иван Мартынович как-то пренебрежительно  брал в руки эти протоколы,  и  глаза с ехидством говорили: «Ну-ну,  посмотрим, что вы нам понаписали».

Безусловно основную ставку профессор Хейнонен ставил на сбор анамнеза: anamnesis morbid (это когда спрашивают про болезнь) и  anamnesis vitae (когда про жизнь).  Он как клещ так впивался  в пациента:  пока не выспросит всё до мельчайших деталей  — не успокоится. Одну боль в грудной клетке мог «смаковать» 30 минут.

 

Молодые люди всегда нетерпеливы, и, когда профессор по пятому кругу расспрашивал пациента, мы уже начинали откровенно скучать, окончательно запутавшись в жалобах больного и считая в эти минуты избыточную трату времени на разговоры чудачеством. Нам ведь  в то время надо было  быстро бежать и кого-нибудь обязательно спасать, но в конце Иван Мартынович вдруг преображался из кота, который греется на солнышке, в кота, который пытается поймать мышь, и мгновенно выстраивал стройную логическую цепочку, приводящую к правильному диагнозу.  Помните, как у Эраста Фандорина: это раз, это два, это три. Но свое мнение высказывал всегда последним, предварительно выслушивая и наши «куцые логические цепочки».

Помню, когда мы дружно решили, что пациент неврастеник и его надо показать психиатрам, Иван Мартынович доходчиво обьяснил, что причина всех страданий больного — перикардит, вызванный туберкулезом, а нервишки позже расшатались, когда длительное время никто диагноз правильно не мог поставить.

А одну импозантную даму мы посчитали сильно больной, почти при смерти: ведь ходить не может, сердце непрестанно  болит, задыхается, как рыба, выброшенная на берег, давление резко падает. Причем каждый из студентов поставил свой диагноз: кто ишемическую болезнь,кто порок, кто нарушение ритма…  По окончании этого осмотра вынес Иван Мартынович заключение «aggravatio» и велел даме прекратить принимать абсолютно бесполезные  и  даже вредные лекарства. И  в этот момент это был человек отнюдь не мягкий, а очень твердый и убедительный: «Запомните, милочка! Вы можете принимать только одно лекарство! И Ваше лекарство — это корвалол!»

Сейчас я отчетливо понимаю, что кто-то из учеников великого Захарьина научил всему этому профессора Хейнонена, потому что в мединститутах этому не учили тогда и тем более не учат сейчас. 

Вот так я, почти уже готовый анестезиолог-реаниматолог, которому судьба и alma mater готовила наркозы, искусственную вентиляцию легких и т.д.,  неожиданно для всех  превратился в кардиолога.

Мне, конечно, далеко до Ивана Мартыновича, но сейчас, занимаясь со студентами на практике, пытаюсь передать то, что успел  когда-то от него получить сам. А толковые молодые врачи, которые сейчас работают у меня в отделении, когда-то  до летних практик в кардиологии готовились работать травматологами, ревматологами и в поликлиниках.