628
5
0

Немецкий офицер играл на гармошке, а я ему сапоги драила. Наверное, это никогда не забуду


В канун великого праздника Дня Победы принимают поздравления те, кто не иначе, как чудом, выжил и дожил. На большом жилфонде «Даниловского» их осталось всего 17 — пять участников Великой Отечественной, три блокадника и девять узников концлагерей. Большинство из них практически не выходят из дома — голодное, страшное детство и юность «рикошетят» болезнями. Многие не хотят вспоминать то, что с ними было, другие и вовсе не помнят —  были слишком малы или память стерла воспоминания, чтобы не сойти с ума.


 

В нашем списке сегодня два адреса. Там ждут и еще могут рассказать истории «не из кино», от которых мороз по коже и слезы застревают в горле. Невозможно представить, как смогли они это пережить. Как-то один из ветеранов мне сказал: "Знаете, почему мы так долго живем? Мы за всех тех, кто не дожил, живем".

Живет в обычной первоуральской высотке Татьяна Гавриловна Шахмаева. Ей 87. Она — узница концлагерей. В последнее время практически заточена в стенах своей квартиры. Нога покоя не дает. Нужна операция. «Я же ее не вынесу», — говорит женщина. Многочисленные операции итак «съели» память и зрение.

— А слышу-то я хорошо. Спасибо, что не забываете — приходу гостей Татьяна Гавриловна рада. Принарядилась. Несмотря на тяжелое детство и юность, она сохранила стать, и благородная седина ей к лицу.

— Сфотографируем вас? А потом фото красивое сделаем...

— Да, пожалуйста.

Татьяна Гавриловна родилась в Ленинградской области. Семья была огромная — 11 детей. Сегодня в живых остались двое — Татьяна Шахмаева и ее брат 92-х лет. И ни одной фотографии из прошлой жизни. Как будто война, вместе с частью воспоминаний, стерла лица родных людей.

Я родителей даже почти не помню. А фотокарточек нет, не до этого было. И нас, детей, потом всех разбросало кого куда. Брат в Гатчине живет, почти не видимся. Остальные все вымерли.

Но до того, как разбросало, все дети, кроме старшего брата, вместе с матерью оказались в оккупации у немцев. Страшное время. Татьяна Гавриловна не помнит материнского лица, а офицерские сапоги на всю жизнь запомнила.

Мать у нас была очень бойкая, грамотная, ничего не боялась. Нас отправили скот гнать. Сколько-то мы ушли и наткнулись на немецкий десант, и потом нас забомбили. Но никто не пострадал. А когда в деревню вернулись, там уже немцы были. Мы в дом уже не зашли, жили в хлеву. А в доме нашем офицеры немецкие жили, у них у всех губные гармошки были. Один играл на гармошке, а я ему сапоги драила. Это, наверное, никогда не забудется.

Я такого детства, как у меня, злейшему врагу не желаю. Это было очень тяжело. Как издевались немцы, это надо видеть. Что в кино показывают – то сказки. Сейчас вспоминать только страшно. Так я не вспоминаю почти.

Выходит, мы пришли и разворошили непроходящую боль. До сих пор от воспоминаний о страшном голоде на глаза Татьяны Гавриловны набегают слезы. Ели траву.

Я не помню, как мы оказались в лагере в Прибалтике, а потом в Финляндии. Война закончилась, а домой нас не пустили в Ленинградскую область, потому что мы в оккупации были. Увезли нас в Новгородскую область. Там очень голодный край был, бедный, хоть и не было войны. Оттуда мы уже в Прибалтику попали. С тех пор мы там и жили. Мама умерла. Мне 15 лет было. После меня еще сестра. Сами жили. Надо было выживать. День и ночь работали. А про папу ничего не помню. А дом-то наш уцелел.

 

А потом судьба смилостивилась и наградила Татьяну Гавриловну встречей. С молодым и очень хорошим парнем Юрием. В Прибалтике они поженились, а в 1954 году, как муж демобилизовался, приехали на Урал. Жили душа в душу. А 17 лет назад любимого супруга не стало. Татьяна Гавриловна плачет до сих пор.

Скоропостижно умер, на остановке прямо, за водой поехал. Я, как чувствовала, не пускала его. Дети у нас хорошие. Сын и дочка, и сноха как вторая дочь. Проведывают часто, хоть я им и говорю не приходить особо.

— Любят, значит!

— Жизнь продолжается. А вы берегите себя! — это она спешит сказать нам в след...


Фото Анастасии Нургалиевой