613
15
0

Билимбай. Лица. Нина Петровна Мясникова: «Весь Билимбай рыдал, когда храм закрывали»


Да что вы?! Что про меня писать?! И писать-то нечего. Всё, что осталось — избушка-гнилушка, коза, сама еле хожу, — слышу в телефонной трубке.

Обычно так (а еще с фразы «Не надо меня фотографировать!»)  начинаются самые интересные истории.  Конечно, мы едем в Билимбай, чтобы своими глазами посмотреть на избушку-гнилушку, козу Таньку и русскую печь, сложенную в исконно русских традициях.


 

Нина Петровна Мясникова

На дорогах Билимбая — распутица. Снег тает, суглинок — тугой и упрямый — не дает уходить воде. Прыгаем с кочки на кочку, чтобы добраться до домика Нины Петровны. Нет, это не дом и даже не домик, это именно избушка — покосившаяся, потемневшая от времени и суровых уральских зим, с витиеватыми наличниками, историю появления которых вряд ли кто уже вспомнит. Традиционный для Урала крытый двор. Но попасть внутрь — та еще задачка.

Звонка не видим. Решаем постучать. Практически сразу слышим шорох, шаги, чьи-то прибаутки:

— Кого принесло?

— Журналистов.

— Кого-кого? — пока Нина Петровна открывает засов, с тревогой озираемся: точно тот адрес?

— А я подумала, что шутка какая-то, — улыбается Нина Петровна. Из-под красного платка задорно выбилась прядь седых волос, голубые, озорные глаза смотрят то на меня, то на фотографа. — Серьезно журналисты? А что у меня снимать? Избушка-гнилушка да коза — всё богатство.

— А нам богатства ваши и не нужны. Вы нам лучше истории расскажите.

Знакомьтесь, Нина Петровна Мясникова. Сейчас ей 82 года. Последние 27 лет она на пенсии. Но эта не та пенсия, которая настигает человека в городе. Это деревенская пенсия.  «Как потопаешь, так и полопаешь» — любят говорить в деревне. А Нина Петровна — исконно деревенский житель.

Девочка Нина родилась в 1935 году. В Билимбае. Чуть позже у нее появятся две сестры. Трем девочкам и ее матери предстоят непростые годы в Великую Отечественную — разруха, голод, беспросветная нищета. Так же они будут жить и несколько лет после войны.

— Вот в этой избушке и жили. Ее в 1928 году переделали из домика, который я уж и не вспомню сколько до этого стоял. Отца призвали в армию, комиссовали по состоянию здоровья, — рассказывает Нина Петровна. Вернувшись, отец прожил совсем немного: отправился на вокзал разгружать вагон с мешками с мукой. Надорвался — разошлись швы. В больнице скоропостижно умер.


 

В доме Нины Петровны пахнет шерстью, настоявшимся тестом, хотя сегодня она его и не заводила. Маленькие окна с белыми занавесками, низкий, покрашенный масляной краской потолок. Его буквально подпирает дородный, старинный шкаф. Нина Петровна смеется:

— Фундамента нет — дом все ниже и ниже. Трещит, усаживается. Иногда думаю, что еще чуток — и рухнет мне на голову. А чего вы не едите ничего?

Перед нами — куличи, яйца, крашеные луковым отваром.

— Печенье доставай, Таня, в сенках оно у меня! — это Нина Петровна обращается к своей дочери Татьяне, учительнице. Татьяна помогает по хозяйству, уговаривают мать «приодеться» — но об этом позже, когда нам позволят заглянуть в недра старинного шкафа, где припрятаны не просто вещи, а хранится целая история одной семьи.

— Пейте, пейте чай!

— Да пьем мы, вы только рассказывайте!

В войну семье жилось тяжело. Мать работала нянечкой в больнице, пенсию на отца долгое время не платили, да и проку от денег не было — купить было нечего.

— Ой, плохо жили, бедно, очень бедно, — встряхивает головой Нина Петровна. — Соседи вообще думали, что мы с голоду умрем. Ничего не было — картошка в войну не родИлась.

Потом мать Ниночки — Веру Николаевну — пригласили работать в столовую.

— На Свердлова раньше пельменная была, — подсказывает Татьяна.

— Там полегче стало — останется похлебка какая, маме разрешали домой забирать, нас кормить. Потом я в Свердловск уехала, там окончила 9 классов, поступила в техникум. Но бестолку — у меня потом двойняшки родились, сынок попозже. Не до учеб было. Да и работать надо было.

Нина Петровна трудилась на Заводе коммунального машиностроения (не дожил он до наших дней). Крановщицей. Хотя звали и в бухгалтерию:

— Там почище, конечно, но какая бухгалтерия? Там же с утра до вечера надо было работать, а так я по сменам трудилась. Я из дома — Геннадий, муж мой, в аккурат домой возвращается. Я домой — он на работу. Так и воспитывали.

— А расскажите нам про любовь.

— Какая такая любовь?

— Ну, такая. От которой у вас трое детей.

— Про мужа что ли? Да это целая эпопея!

Эпопея начиналась дважды.

— Ну как встретились? Пришел он после армии. Жили мы бедно, одевать нечего было. Сам он из Свердловска, Геннадий мой. Поступил на наш завод, поработали, повстречались. А потом и говорит: а давай уже жениться, что ли? А я: как жениться? У меня пальто нет. И не пошла. Разошлись. На время. А потом судьба свела нас снова. Дали мне путевку в Геленджик. Я отдыхаю, смотрю — и он приехал. Узнал, где я, и приехал.

— С пальто?

— Да какое там пальто! Лето же было! Там уж и любовь закрутилась, сошлись и больше не расставались. Пока не умер.

Фотокарточек в комнате у Нины Петровны много. Вот ее портрет — такие же глаза, молодые и задорные. Дочери. Внуки. Ковер на стене. Вышитые подушки — дело рук подруги, тети Мани.

— Мам, давай уже приоденься, праздник ведь! — напоминает Татьяна.

И мы подходим к «Тому Самому Шкафу». За его створками — нет, не нафталин. История. Вышитые рушники, накидки для подушек, покрывала, а главное — платья. Выбираем одно — самое пестрое. Нина Петровна, до этого активно жестикулирующая и требующая ее ни в коем случае не фотографировать, «потому что она уже совсем старая и некрасивая», вдруг становится мягкой и даже немного кокетливой.

— Ну что, это что ли? Да уж поди и не влезу в него, давнишнее оно, на какой-то юбилей куплено.

Платье село на Нине Петровне как влитое. На минуту комната избушки превратилась в фотоателье — с обязательным диваном, ковром на стене и черно-белым портретом на нем.

Нина Петровна выпрямляет спину, прибирает волосы, позирует.

Через минуту она встанет, покажет, как надо ставить пироги в русскую печь и поведет нас на улицу — показывать хозяйство.

Пока Нина Петровна «уговаривает» козу Таньку выйти из хлева, убедительно держа ее за рога, дочь Татьяна рассказывает историю появления скотины в доме матери:

— В 1999 году отца не стало. Мама переживала, сдавать начала. Уж не помню, кто надоумил, но решили, что нужно пусть маленькое, но хозяйство. Вот и повела я ей козу через весь Билимбай — на веревке. Козу, кстати, Танькой звали. Притащили откуда-то сена, комбикорм, мама засуетилась, некогда стало грустить. Так и повелось. Все внуки на молоке выросли.

Покончив воевать с козой, Нина Петровна показала нам петуха, курочек. А потом задорно так добавляет:

— А вот тут я дрова колю.

— Чего-чего?

— Дрова, говорю, колю.

— Сами что ли?

— Ну а то!

 

 

— А вы помните, что люди говорили, когда колокольню у Свято-Троицкого храма разрушали? Или купол демонтировали?

— Нет, что вы! Это у нас Люся (Людмила Ивановна Аболенцева — краевед) всё знает, а я… Помним только, что весь поселок в ужасе был, когда храм закрывали. Помню, рассказывали историю, что ночью на кресте уселся то ли филин, то ли сова, и всю ночь напролет ухал — рыдал, как человек. Жутко так. 

Построенный в 19 веке Свято-Троицкий Храм считался самым большим в горнозаводском Урале. Это один из трех Храмов Воинской Славы, которые Строгановы построили в Санкт-Петербурге, в Москве и в п. Билимбай в честь Победы русского народа в войне над Наполеоном.

Сама Нина Петровна почитает традиции — картошку из подпола, например, вытаскивает исключительно в Благовещение. Вот и сейчас почти везде ящики с картошкой — на посадку. В углах избы — иконы. Одну из них — почерневшую от времени — Нина Петровна старательно протирает растительным маслом. Так посоветовали.

— Хорошо, хоть церковь осталась, не снесли ее, ироды. Отстроят, наверное. Ну а как иначе? А вы в гости приезжайте. А то не по-людски как-то — чаю толком не попили.


 

Фото Анастасии Нургалиевой.

Материал подготовлен при поддержке фонда "Строганофф"